Любит - не любит

Апрельское питерское небо хмурилось тучами. И внутри у меня все тоже сгущалось. Ирка шепнула с утра СМС-сообщением, что уезжает на родину, в Кандалакшу. Взяла, мол, билеты.
«Катись, катись, катись…» — заворчал голос у меня в голове, но умолк, когда я прочитал ее следующую ремарку. «С Володькой», — написала она. Володька, наш шестилетний сын, жил с моей мамой в Приозерске.

Наши отношения с Иркой затрясло больше трех лет назад. Меня бросало в постоянные командировки, трясло в поездах из Питера в Москву и обратно. В самолетах из Питера на Урал, из Питера в Сибирь и назад… А Ирку просто трясло. Кидало из одного занятия в другое, пока она не нашла себя в роли дизайнера интерьеров. А потом вновь потеряла. А у меня внутри кто-то постоянно бубнил гадости, подливая масла в огонь.
«Дуреха, — шептал мне ехидный голосок. — Дуреху взял, дуреху и выгнал…»
«Она сама ушла», — попытался возразить я.
«Это де-юре так. А де-факто?»

А де-факто — выгнал. Дома меня нет. Внимания моего — нет. Короче, сам виноват.

Я сжал телефон в кармане куртки, сжал также и зубы — они неожиданно начали постукивать — и завернул в первую попавшуюся на пути кофейню. Пушка на Петропавловке выстрелила пару часов назад — дело шло к двум.

В прошлом году я ушел из Корпорации, постоянные разъезды прекратились, но, как ни странно, не прекратилась наши с Иркой боевые действия. И в один прекрасный день она съехала к своей подруге Арине, а Вовку на пару недель забрала к себе бабушка. Там он и остался. Мой день был воскресенье, Ирка приезжала в субботу. И вот теперь — Кандалакша…

«Пошла-ка ты на…» — неутомимо шептал голосок, пока я заказывал себе американо.
Столики в кофейне стояли очень тесно, и ближайших соседей я хорошо слышал. Справа от меня весело болтали о чем-то две девушки. Слева трое мужчин в костюмах пили эспрессо, обсуждая политическую ситуацию. За окном уютно расположилась улица Пестеля, красивая в темно-синем, грозовом свете.

— Ну вот, — донеслось до меня справа, — а сегодня будут мост разводить. Дворцовый. Специально под эту сцену. Представляешь, на одной стороне Ходченкова, на другой — Матвеев…
— Везет тебе, Ленка! Как ты туда влезла-то?

— Игроки! — раздалось у меня в левом ухе: один из мужчин перешел на крик. — Они называют друг друга игроками. Мужики, они играют! Как в футбол. Или в сквош. Внешние игроки. Вместо мячей — бомбы! Кому золотую бомбу вручим? Какому игроку?

«А ты вообще любил ее? Ирку-то?» — голосок внутри меня сделался сладеньким, как вата.
Я задумался. Любил? Конечно. И до сих пор люблю. Вот так. Сказал это. Или подумал? Я огляделся по сторонам — никто не обратил на меня внимания.

— У меня там лучшая подруга — художник-постановщик. Взяла помощником… Крутяк…

«А она? — не унимался голос. — Она? Любила? Любит?»
Не знаю. Теперь не знаю уже. Но Вовку не отдам. Ни фига.

— Прикольно! — улыбнулась девчонка своей удачливой подруге. — Матвеев!
— Да чего — Матвеев как Матвеев, — вздернула носик Ленка. — Дворцовый мост разведут в шесть вечера! Представляешь?

Я ушел из Корпорации и затеял собственные проекты. Взял помещение в аренду у города, классное, на Петроградке, и сделал там ресторанчик. Пару месяцев назад пошла прибыль, и я начал присматривать еще одно. На Ваське. Вспомнил, так тепло стало. Получалось там.

— Мужики, они себя не слышат! — продолжал наседать мужчина. — Не слышат, что говорят! Игры у них…

Там получается, а здесь нет. Как так? Там вспомнил — тепло, хорошо. Здесь — раздражение и колотун. Как так?
«А помнишь, она тату на щиколотке задумала? — прошелестел голосок. — Помнишь, что ты бубнил?»
Почему бубнил? Не бубнил, а прямо говорил: не надо. Не надо тебе тату. Нет. И на попе не надо. А она: почему не надо-то? Твоя, что ли, попа?
«В суд на нее… Засыпь исками… Отсуди Вовку… Ты ответственный. Тебе судья поверит. Адвоката найдем. С Самоа. Не надо ему в Кандалакшу. Пусть сама катится. Клюкву там собирает. Только ты скажи ей, станком нельзя — погубит ягоду. Ручками пусть…»

— Когда эту сцену снимать-то будут? С мостом? — не унималась девчонка.
— Да сегодня! Я ж тебе сказала!

Вспомнилось, как я спускался губами по нежной глади ее бедра к этому темно-фиолетовому скорпиончику, направляющему жальце к аккуратной ступне. Жалил? Может быть… Внутри потеплело. Судебный процесс — война. А война до основания разрушит даже остающиеся до сих пор маленькие росточки любви. И рикошетом долбанет по сыну.
«Ну и что? — пробубнил голосок. — И? Белый флаг? Сдаешься, капитан Сильвер? Снова в камбуз, коком?»
Я не ответил. Допил американо и, попросив счет, написал Ирке ответную СМС. Чтобы не торопилась с решениями. Попросил о встрече. И она согласилась.

Через три часа я стоял на набережной Невы у Дворцового моста, со стороны Зимнего, наблюдая за суетой киношников. Девчонка из кофейни говорила правду: они действительно собирались разводить мост. Я час безрезультатно прождал Ирку в кафе, в самом начале Невского, и в конце концов скинул ей сообщение, что пойду прогуляюсь к набережной. На звонки она не отвечала. В руках у меня лежал купленный по дороге букет пионов. Голосок продолжал бубнить гадости, но я старался не воспринимать его всерьез.


Ира подошла неожиданно, со стороны Гороховой. Подошла и, хмуро взглянув на меня светло-зелеными глазами, извинилась:
— Прости. С телефоном что-то. Звонки и сообщения принимает, а на выход не работает. Позвонить не могу…
Я молча протянул Ире букет, наслаждаясь ее красотой. Светло-серый плащ оставлял открытыми длинные, стройные ноги. Легкие черные полусапожки закрывали только часть фиолетового скорпиончика, заставляя задуматься, что же там дальше.
— Зачем это? — спросила она, беря букет.
— Ирка, подожди ты со своей Кандалакшей. Давай попробуем еще раз. Вовку вернем. Давай? Взрослые же люди…
Она задумалась на минутку и проговорила, чуть улыбнувшись:
— Мне нужно время. Я напишу тебе.

Развернувшись, Ира пошла обратно, к Гороховой. Ее светло-русые волосы, собранные в хвостик, открывали элегантную шею, на которой я обнаружил витиеватые кружева еще одной татуировки, сделанной, видимо, совсем недавно.

Тем временем мост начал двигаться. Раздавались восторженные крики зрителей.
«Так она всю себя разукрасит, — ворчал голосок. — К старости свободного места не останется на телесах… Будет такая цветастая бабушка… Подумай, надо тебе это? Ходячая картина Мане…»
Я же, поглазев еще минут пять на рабочий процесс, подошел к киношникам. Те толпились возле вагончика, где им наливали кофе.
— Ребят, а что за фильм-то будет? — спросил я у стоящего ближе всех ко мне рыжего парня, который смахивал на ирландца.
Тот проворчал, выпустив изо рта сигаретный дымок:
— «Любит — не любит». Ты двадцатый уже.

Я ухмыльнулся и пошел обратно, к Невскому. Пока стоял на светофоре, успел написать, тыркая пальцами в телефон: «Ирка, я люблю тебя». И отправил.

Ответ пришел только утром: «Телефон починила. Билеты сдала». Улыбнувшись, я прислушался к себе: голосок обиженно молчал, как будто выжидая чего-то.
Я пошел в ванную бриться.
А потом поехал за ней.